Детство
С детства я была живчиком — подвижной, говорливой, с вечно искрящимися глазами и любопытством, которое не умещалось ни в какие рамки.
Во мне всё время что-то звенело, переливалось, тянулось навстречу миру.
Мне всё было интересно: кто куда идёт, откуда доносится звук, почему один листок темнее другого, что скрывает дальний угол двора, о чём шепчутся взрослые.
Я жила в непрерывном движении, будто внутри меня работал маленький невидимый моторчик, не позволявший подолгу оставаться на месте.
У меня были длинные, густые косы — те самые, что ещё в младших классах едва помещались в банты. Их заплетали туго, основательно, с самого утра, и к вечеру они оставались почти нетронутыми. Они были моей гордостью — и моим маленьким испытанием. Их тянули, расчёсывали, делили на пряди, приглаживали, перевязывали лентами, и весь этот утренний ритуал был почти священнодействием, без которого не начинался день.
До третьего класса я носила очки. Помню, как на переменах учительница ловко снимала их с меня прежде, чем я успевала вылететь из класса, — боялась, что разобью. И правильно боялась: я ведь не ходила, а неслась, будто школьный коридор был не коридором, а взлётной полосой. Очки тогда были вещью серьёзной — не как теперь, когда всё можно заказать легко и быстро. Тогда это была настоящая ценность, почти реликвия, предмет бережного отношения и даже некоторой гордости. Но я, конечно, об этой серьёзности забывала мгновенно: бегать для меня было так же естественно, как дышать.
Мои глаза — серо-голубые, подвижные, живые — в детстве казались мне почти волшебными.
На улице, на свету, они светлели до небесного, словно в них отражалось высокое дальневосточное небо, а в помещении темнели, становились стальными, прохладными, настороженными. Будто сама природа заранее подсказывала мне, что моё место — под открытым небом, среди ветра, простора, живого света.
В моих глазах всегда было что-то неспокойное: речная рябь, облачный бег, порыв ветра перед дождём. И, быть может, это действительно было правдой — во мне с ранних лет жило нечто неусидчивое, ищущее, устремлённое вдаль.
Я была невысокой — на физкультуре почти всегда стояла предпоследней, и только одна девочка была чуть ниже меня. Миленькой — да. Красавицей — вряд ли.
У меня были веснушки через весь нос, пухлые щёки и улыбка, которая появлялась на лице чаще, чем тень. Но, наверное, именно это и делало меня по-своему особенной. Во мне не было холодной правильности, той гладкой красоты, которая поражает с первого взгляда. Зато была живая прелесть — тёплая, солнечная, доверчивая. Взрослые нередко говорили: «Ты — как с открытки». Из тех советских открыток, где нарисованы добрые, упитанные девочки с бантами, цветами, румянцем и ясным, открытым взглядом. И я, пожалуй, действительно была похожа на одну из них — не идеальную, но светлую, уютную, словно созданную для мира, где всё ещё возможно простое счастье.
Учителя меня любили — и за характер, и за смышлёность, и, наверное, за то внутреннее обаяние, которое невозможно подделать. Я была той самой ученицей, в которой словно всё совпало: и энергия, и послушание, и любознательность, и какой-то естественный внутренний свет. Не слишком шумной, но очень живой. Не дерзкой, но подвижной душой. Казалось, я была похожа на ожившую иллюстрацию к рассказу о счастливом, солнечном детстве — с беготнёй по коридорам, с лентами в косах, с раскрасневшимися щеками после улицы, с тайными находками в карманах пальто. И, наверное, в этом и заключалась моя настоящая красота — не в чертах лица, а в искренности, в движении, в том свете, который жил во мне даже тогда, когда со стороны казалось, будто я просто бегу по школьному коридору, зажав в ладони какой-нибудь особенно красивый камешек, найденный по дороге.
Уроки давались мне легко.
Память была цепкой, логика — быстрой, а рука успевала не только писать, но и рисовать на полях, выводя какие-то свои маленькие узоры, лица, завитки, тени будущих историй.
Я схватывала многое на лету, быстро запоминала, легко улавливала связи.
Но мой ум, словно птица, всё время бился о стекло: ему был нужен простор, полёт, воздух, то, чего не хватало в строгих рамках школьной программы.
Я чувствовала это ещё тогда, хотя, конечно, не могла выразить словами. Во мне уже жило желание выйти за пределы заданного, найти не только правильный ответ, но и своё собственное звучание в мире.
Поэтому я искала себя не только в тетрадях, но и во всём, что начиналось после звонка.
Меня увлекали кружки, секции, клубы — вся эта послешкольная вселенная, где можно было примерять на себя разные роли и судьбы. Я вязала, лепила, ставила сценки в кукольном театре, пробовала бисер, акварель, выжигание.
Казалось, я перебирала ключи к самой себе: прикладывала один, другой, третий к невидимому замку и всякий раз прислушивалась — отзовётся ли внутри? Щёлкнет ли вдруг что-то тайное, долгожданное, то, что скажет: вот оно, твоё?
Каждое новое занятие раскрывало во мне какую-то особую грань. Одно учило терпению, другое — вниманию, третье — воображению, четвёртое — настойчивости. Где-то я осваивала ремесло, где-то — ритм, где-то — способность видеть красоту в мелочах.
Но ни одно из этих увлечений не становилось окончательным домом для моей души.
Я была похожа на девочку, вошедшую в старинную лавку чудес: беру в руки одну вещь, другую, любуюсь, рассматриваю, ощущаю их тайную притягательность — но не для того, чтобы немедленно присвоить, а чтобы понять: моё ли это? Отзовётся ли? Узнаю ли я себя в этом занятии так, как узнают родной голос в толпе?
И всё же эти метания не были напрасны. Напротив — именно они и научили меня самому важному: слушать себя. Не спешить принимать чужое за своё.
Не путать интерес с призванием, а увлечение — с подлинной внутренней необходимостью. Я училась не только у педагогов, не только у книг и заданий, но и у собственных ощущений. Что зажигает меня по-настоящему? Что даёт силы? Что вдохновляет так, что внутри становится светло? А что, наоборот, быстро утомляет, оставляет равнодушной, обессиливает? Я всматривалась в себя так, как всматриваются в незнакомую дорогу, ещё не зная, куда она приведёт, но уже чувствуя: она — твоя.
Семь лет я провела в хабаровской школе — семь лет, наполненных маленькими открытиями, из которых потом, незаметно для меня самой, сложилось основание моего мира.
Каждая книга, каждое слово учителя, даже случайный разговор в школьном коридоре могли зацепить, сдвинуть внутренний вектор, изменить угол зрения. Детство вообще устроено удивительно: взрослым кажется, что многое в нём незначительно, а между тем именно из этой кажущейся мелочи и вырастает потом вся личность. Одно услышанное слово может поселиться в тебе на годы. Один образ — остаться навсегда. Один момент — стать тайной опорой, к которой будешь возвращаться всю жизнь.
Это было время, когда всё случалось впервые.
Первая серьёзная похвала. Первое смущение.
Первая жадность до знания. Первое ощущение, что мир больше, чем классная доска и школьный дневник. А раз всё было впервые — значит, всё было по-настоящему важно. Жизнь тогда не делилась на крупное и мелкое: каждая подробность имела вес, каждый день что-то добавлял к будущей мне. И, наверное, именно поэтому детство вспоминается не как череда событий, а как особый свет — мягкий, золотистый, чуть рассеянный, но пронизывающий всё.
Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: путь к себе редко бывает прямым. Он не всегда начинается с громкого призвания, не всегда сразу подводит к главному. Иногда он ведёт через кружки, через клубы, через глину, бисер, нитки, акварель, кукольные сцены, через десятки увлечений, которые казались почти своими — но всё же не становились судьбой. И это тоже правильно. Потому что каждый такой шаг был не ошибкой, а приближением. Каждый опыт учил меня различать своё и не своё, слышать внутренний отклик, доверять ему. Главное — идти. Пробовать. Не бояться, что не всё окажется твоим. Потому что иногда именно через череду неслучившихся привязанностей человек и приходит к самому главному. К тому, что откликается в нём не на миг, а навсегда. К тому, что не просто нравится — а узнаётся сердцем. И если в тебе однажды что-то вдруг тихо, но несомненно отзывается — значит, ты на верном пути.
