Голос слова
После школы стихи стали редкими, почти призрачными гостями в моей жизни.
Они приходили, как странники на закате — без предупреждения, мимолётно, будто и сами сомневались, имеют ли право вернуться.
Слова долго кружили в голове — как заевшая пластинка на старом проигрывателе, — пока, наконец, не прорывались наружу. И тогда я брала карандаш. Без надрыва, без намерения — просто потому, что иначе было нельзя. И с первыми строками становилось легче, словно уходил груз несказанного, неотплаканного, неразделённого.
Но с годами эти «приступы» стали возвращаться чаще. Уже не как случайность — как внутреннее движение, как дыхание. Словно приливы, управляемые чем-то выше меня.
Слово становилось не просто инструментом, а частью меня самой. Я всё острее ощущала, что внутренний мир переполняется строками, которые нельзя держать в себе. Они требовали выхода, требовали быть услышанными.
И однажды — в 2018 году — всё изменилось. Я впервые почувствовала смелость. Смелость не только писать, но и читать вслух. Открыто. Не пряча лицо, не пряча чувства. Камера телефона стала для меня новым порталом: не просто техническим устройством, а сценой, на которой я, как актриса, впервые осмелилась говорить от себя — настоящей.
Мои стихи больше не были тайной. Я начала делиться ими — сначала робко, потом всё увереннее. Несколько сотен подписчиков стали моей первой аудиторией. Я не знала, слушают ли они в тишине, замирают ли на моих словах, но знала одно: я больше не боюсь быть собой.
Так начался новый этап — этап поэта, говорящего вслух. И в этом голосе уже была сила. И зрелость. И долгожданная свобода.
Так я заболела поэзией. Не просто увлеклась — а заболела. Она стала частью меня — неотъемлемой и жизненно необходимой. И с этого момента я не могла больше не писать, как не могла бы не дышать.
Многие, читая мои стихи или прозу, замечают, что в них немного света и почти нет радости. Кто-то говорит: «Как всё печально», кто-то — «Столько разочарования». И у некоторых складывается ощущение, что я живу в постоянной внутренней тьме, в каком-то бесконечном страдании. Но это не так.
Внешне моя жизнь вполне устроена. Есть дом, семья, заботы, работа — всё, что можно было бы назвать «хорошей» жизнью. И всё же в моём творчестве — иной мир. Иная я… та, кто не улыбается из вежливости, не говорит «всё хорошо» из привычки. Это я настоящая — без условностей, без фильтров. Это голос души, которая, когда остаётся наедине с собой, не делает вид, будто ей легко.
Мы, люди, удивительно устроены. Мы ежедневно играем десятки ролей — сильных, спокойных, бодрых. Мы адаптируемся, подстраиваемся, живём в рамках. Это необходимо.
Но где-то глубоко внутри у каждого есть нечто неотрефлексированное: боль, которую мы так и не осознали до конца; страхи, которым не дали формы; вопросы, на которые никто не ответил. Эти вещи редко проговариваются в повседневности — но именно они ищут выхода в творчестве.
Моё письмо — это способ говорить с собой на том языке, на котором невозможно солгать. Я не выбираю писать грустно — просто грусть, как ни странно, один из самых искренних и насыщенных оттенков человеческого чувства. Это не обязательно страдание. Иногда — тонкая ностальгия по тому, чего не было. Иногда — тоска по утраченному идеалу. Иногда — взросление, которое всегда происходит с болью.
В мире, где от нас часто ждут позитивности и простых ответов, я несу в текстах право на сложность. На тишину. На печаль — как форму честности. Моя грусть — не мрак. Это поиск глубины. Попытка дойти до корня, до основания, на котором строится душа. Потому что именно в этих тихих, нежарких зонах и рождается настоящее. Там, где человек наконец перестаёт изображать — и начинает быть.
Я не считаю свою печаль недостатком. Это мой способ понимать мир, себя и других. Это не слабость — это внимание. И, может быть, моя задача — не развлекать, не «озарять», а напоминать: быть человеком — значит быть хрупким, чувствующим, несущим в себе тень. И при этом — продолжать идти. Иногда — даже парить.
