Корни
Я, Эльвира Викторовна Приходько, родилась 7 июля 1974 года — в самую середину короткого дальневосточного лета, когда воздух уже был насыщен запахом распаренной тайги, а небо над Биробиджаном было таким глубоким и синим, что казалось: в него можно было окунуться. Тогда этот город ещё входил в состав Хабаровского края — тихий, зелёный, наполненный дыханием земли, где день, казалось, начинается раньше, чем где-либо ещё.
Я пришла в этот мир в ночь на Ивана Купалу, а это не просто дата в календаре. Это ночь, когда, по преданию, оживает природа, просыпается магия, и души обнажаются перед небом и огнём. В эту ночь вода и огонь соединяются, чтобы открыть людям то, что скрыто, и каждая травинка становится чуть-чуть волшебной.
Я — дитя той ночи… И, может быть, именно поэтому каждое сильное чувство во мне превращается в поэзию, а каждый шаг — это всегда путь сквозь огонь, сквозь воду, сквозь тайну. Потому что жить иначе, рождённой в купальскую ночь, просто не дано.
Купальская энергия — её огонь, её чувственность, её непокорность, её притяжение и тонкая грусть — вплелись в мою суть. Всё, что я чувствую, как я думаю, о чём пишу, моё стремление к красоте, тяга к неведомому, внутренняя свобода, романтика, неразделимая с тревогой, и странная, почти физическая связь с рождающимися образами — многое в этом берёт начало именно оттуда. В этой ночи есть и трепет, и смелость, и глубина, и томление, и порыв. Всё это живёт во мне — не как заимствование, а как природная суть.
Я не просто родилась в эту ночь. Я ей отмечена.
Моя мама — Беляева Любовь Александровна, в девичестве Воронцова. Родом она из Хабаровска, младшая из трёх сестёр. Её отец, мой дедушка, Александр Иванович Воронцов, был председателем колхоза — человеком уважаемым, сильным, с добрым и надёжным характером.
Мама, Клара Зиновьевна, напротив, отличалась строгостью и высокой требовательностью: много лет она заведовала детским садом, и о ней говорили, что её взгляд умеет видеть людей насквозь.
Мне кажется, именно от них мама унаследовала редкое сочетание качеств — сердечную твёрдость, внутреннюю собранность и ясную, почти безошибочную интуицию в людях.
Мама — человек удивительного жизнелюбия. Умная, эрудированная, необыкновенно трудолюбивая, она всегда умела справляться с тем, что для многих оказалось бы непосильным.
В ней есть особенная стойкость — не шумная, не показная, а глубокая, настоящая, та, что живёт в самой сердцевине характера.
Её путь не был лёгким.
Ей пришлось многое вынести: быть одной с двумя маленькими детьми, пережить и слёзы, и усталость, и бессонные ночи, и тревоги, о которых знают только женщины, привыкшие не жаловаться, а идти дальше. Но даже сквозь испытания судьба всё же подарила ей главное — нас, двух дочерей, на которых она и сегодня смотрит с любовью, надеждой и неизменным теплом.
Теперь, когда я сама стала взрослой, я особенно ясно понимаю, какой человек был и есть рядом со мной. Но больше всего меня поражает даже не то, сколько мама выдержала, а то, как ей удалось сохранить в себе живую душу — в самом полном и подлинном смысле этого слова.
Она по-прежнему любопытна к миру, открыта, внимательна, неравнодушна — не только к близким, не только к повседневным заботам, а к самой жизни, к её движению, её краскам, её тайне. Её неустанное умение беречь в себе эту жажду жизни восхищает меня и, признаться, вызывает светлую зависть. Таких людей немного — тех, кто с возрастом не закрывается, не остывает, не прячется в привычное, а по-прежнему умеет удивляться, восхищаться, чувствовать. И мне кажется, это уже не просто черта характера, а настоящий дар.
И какое счастье, что этот дар — рядом со мной, в моей маме.
Мой отец — Беляев Виктор Александрович, родом из Амурской области. Но сказать о нём мне почти нечего: он ушёл, когда мне было всего два года. Связи с нами не поддерживал, писем не писал, доброго слова не оставил. Мама почти не говорила о нём, словно не хотела, чтобы тень её выбора ложилась на наш с сестрой мир.
Когда мы выросли и стали самостоятельными, сестра однажды, оказавшись по делам в тех местах, всё же заехала к его матери — нашей бабушке по отцу. Та встретила её тепло, но сам отец на встречу так и не пришёл. После этой поездки мы с сестрой ещё раз поняли: есть люди, которых не стоит возвращать в свою жизнь.
Моя сестра — Татьяна Викторовна Литвиненко, в девичестве Беляева.
Родилась в 1972 году в Хабаровске.
Мы с ней родные по крови и, как это ни парадоксально, очень непохожие.
Разные не только внешне — разные по духу, по интонации, по выбору слов, по тому, как чувствуем жизнь и отвечаем на неё.
У нас разные ритмы, разные вкусы, разные манеры одеваться, говорить, принимать решения. Порой мне кажется, что, если бы кто-то увидел нас со стороны, он не сразу поверил бы, что мы выросли в одной семье.
Это как раз тот случай, когда невольно вспоминается извечный вопрос: что формирует личность — гены или воспитание?
У нас с Татьяной была одна мама, одни трудности, один дом, одни стены, впитавшие наше детство.
Но из этой, казалось бы, общей почвы выросли два совершенно разных человека — словно из разных времён, с разными темпераментами, разной внутренней музыкой и разными жизненными дорогами. Видимо, каждый приходит в мир уже со своей зажжённой искрой, со своей тайной сутью.
Потому и из одной среды вырастают столь непохожие судьбы.
И всё же в этой непохожести есть своя особая красота. Мы с ней — как два берега одной реки: разные очертания, разная порода, разная трава под ногами. Мы не сливаемся в одно, но и не отдаляемся по-настоящему. Между нами течёт одна и та же вода памяти, родства, прожитых лет. И даже сквозь время мы слышим плеск друг друга.
Татьяна — человек редкой трудоспособности и внутреннего стержня. В ней есть та собранность, та надёжность и та спокойная сила, которые не требуют громких слов. Она умеет не просто нести на себе жизнь, а держать её в порядке, в тепле, в ладе. Она не из тех, кто много говорит о долге, — она просто делает. И делает так, что за этим чувствуется характер, выдержка и уважение к самому делу жизни.
Она удивительная хозяйка — из тех женщин, у которых дом не просто устроен, а одушевлён. Она любит готовить и умеет это делать по-настоящему красиво: с вкусом, с щедростью, с тонким чувством меры, с желанием не просто накормить, а порадовать. В её руках обычное становится уютным, а повседневное — почти праздничным. Она умеет подать всё так эстетично, так тепло и ладно, что в этом чувствуется не только навык, но и любовь к красоте и к порядку.
При этом она удивительно лёгкая на подъём. В ней нет вязкости, нет тяжёлой медлительности — она умеет быстро собраться, принять решение, включиться, помочь, поехать, сделать. В ней есть живая энергия, практичность и та внутренняя готовность к действию, которой мне самой порой недостаёт. Наверное, именно поэтому я особенно ясно вижу в ней всё то, чего не хватает мне: больше земной устойчивости, больше бытовой мудрости, больше умения просто и верно устраивать жизнь.
Мы прошли многое. Делили хлеб, слёзы, годы. И хотя не всегда шли рядом, каждая из нас знала: если одна оступится, другая окажется поблизости. Без лишних слов, без шума, без драматических жестов. Просто будет рядом — и этого достаточно. И если бы мне когда-нибудь пришлось объяснить, что значит слово «близкий», я сказала бы так: это тот, с кем можно оставаться собой, даже будучи совсем другим.
И именно такой человек для меня — моя сестра Татьяна.
С семи лет в моей жизни появился человек, который стал для меня настоящим отцом — Виктор Михайлович Бойко, мой отчим.
Наши отношения выстраивались не по долгу, а по сердцу: тёплые, живые, с доверием, которое невозможно подделать.
Мы даже внешне были похожи с ним, и когда он в свой редкий выходной брал меня с собой на работу — а работал он шофёром в АТП — мужчины-коллеги подмигивали и говорили: «Смотри, папина дочка». Он не спорил и не отшучивался.
Наоборот — прижимал меня к себе, кивал с улыбкой и гордо обнимал за плечо.
Я до сих пор помню это ощущение — когда тебя не просто принимают, а будто заново выбирают.
Он был человеком добрым, надёжным, с каким-то простым, настоящим мужским достоинством.
Я чувствовала это даже ребёнком — не умом, а сердцем. Мы могли часами играть в настольные игры, вместе сдавали макулатуру, чтобы выменять на неё пачку фломастеров — а для меня это была целая радость, маленькая победа… И в этих бытовых сценах было столько тёплого смысла, что даже сейчас, вспоминая, мне становится светло.
Он был заядлым рыбаком. Каждую субботу, в любую погоду — дождь, мороз, зной — он собирал свой рюкзак, проверял снасти и уезжал за город, к воде, где, как он говорил, «тишина думает за тебя». Мама тоже любила рыбалку, и когда могла — ездила с ним. А летом, в школьные каникулы, на такие вылазки брали и нас с сестрой. Мы уставали, путались в леске, обжигались солнцем и ели варёные яйца с хлебом, сидя на упавшем дереве у реки — и всё это было счастьем. С годами я всё яснее понимаю: он был хорошим человеком. Настоящим. И таким останется в моей памяти.
Самым главным мужчиной моего детства был мой дедушка — Александр Иванович Воронцов.
Он не просто занимал особое место в моей жизни — он был моим личным солнцем.
Я никогда не встречала человека светлее, добрее и душевно щедрее. Рядом с ним я чувствовала себя так, словно весь мир устроен правильно: спокойно, тепло, надёжно.
Как у Христа за пазухой.
Пока он был рядом, казалось, никакой беды на свете просто не существует.
Он был голубоглазый, с пшеничными волосами и такой улыбкой, что ею, казалось, можно было растопить любой лёд. Его большие, сильные руки пахли солнцем, сеном и речной водой.
Он умел обнять так, что исчезало всё вокруг, и оставались только тишина, травы, летний воздух и ты — любимая внучка, которую любят без меры, без условий, просто потому, что она есть.
Летние каникулы мы с сестрой проводили у него, и, наверное, поэтому мне до сих пор кажется, что дедушка пах летом. Рекой. Соломой. Рыбалкой. Он брал нас с собой на моторную лодку, и мы ходили по Амуру — по этой большой воде, от простора которой захватывало дух.
Он учил нас охотиться — на уток, на фазанов, — доверял мне манок, и в такие минуты я чувствовала себя причастной к чему-то настоящему, большому, взрослому, полному силы и смысла.
Дедушка делал ягодные наливки — густые, крепкие, душистые, с терпким вкусом нагретого солнцем лета.
Я запечатывала бутылки сургучом или воском, а он говорил: «Старайся, хранить будем долго. Это на зиму — когда захочется вспомнить, как звенят кузнечики». И я верила ему всей душой. Верила, что память можно сохранить — как аромат, как вкус, как золотой отсвет вечера, как звук шагов по сухой траве.
Он заменял мне всех. С ним не нужен был никто.
В нём было всё, что делает человека опорой:
простота неба, сила корней, мудрость земли.
Светлая ему память — моему солнечному человеку, моему деду.
Писать собственную автобиографию — задача не из простых. Как только начинаешь вспоминать, даты и сухие факты отступают в тень, а на первый план выходят запахи, лица, голоса, интонации, взгляды, которые навсегда вплелись в ткань души.
Я росла не в тепличных условиях — жизнь не холила меня, но любила.
И именно эта любовь, пусть иногда строгая, но настоящая, стала моей опорой. Благодаря ей в моей истории нашлось место ярким встречам, людям с большой буквы, неожиданным поворотам и тем самым тонким, почти невидимым моментам, из которых вдруг прорастает желание писать.
Мой путь не был гладким — но он был живым. И, пожалуй, именно в этом — его самая большая ценность.
